Дети военного времени


 40-е годы. Живем в большом четырехэтажном доме, построенном в самом центре Улан-Удэ накануне войны. Рядом – колхозный рынок, обнесенный забором из побеленных досок, с другой стороны – милиция, и вслед за ней маленькие покосившиеся домики, возведенные в прошлом и позапрошлом веке.

 

Хлеб по карточкам

 Проезжая часть улицы вымощена булыжником, по которому два раза в день с грохотом спускается с горы телега с установленной на ней коробкой из досок. Коробка покрыта листами железа и имеет сложную систему металлических замков. Телегу сопровождает милиционер с наганом. От коробки исходит аромат свежеиспеченного хлеба.

Телега следует к магазину на углу, где с ночи выстроилась длинная очередь – в основном женщины и дети. Одни крепко держат зажатые в кулаке хлебные карточки, другие прячут их глубоко под одеждой. Для рабочих – 800, служащим – 600, детям – 300, на иждивенцев по двести граммов. Это нормы на сутки, без всяких разносолов.

Хлеб расходится быстро и достается не всем. Очередь распадается, но остаются самые стойкие, которым некуда податься до нового  привоза. И за каждым из них незримо присутствуют десятки очередников, которые отлучились «на минуточку» по своим делам.

Эвакуированные

Рядом с крыльцом магазина вход в небольшой подвал, где с 42-го года живут эвакуированные из Ленинграда артисты театра лилипутов. Здесь их общежитие. В доме еще живут семьи эвакуированных музыкантов Ленинградского симфонического оркестра. Их заселили в квартиры в порядке уплотнения, превратив обычные квартиры в коммунальные.

Шестилетний Алик, эвакуированный сюда из блокадного Ленинграда, сильно картавит, он подслеповат и разговаривает с ребятами из ограды, что называется, нос к носу. Однажды он сказал: «Когда началась блокада,  многие от голода стали умирать. Чтобы я не умер, мама кормила меня столярным клеем. Я сначала совсем ослеп, а сейчас уже стал немного видеть».

После 1944 года блокадники стали уезжать. Сначала уехали ленинградцы, а уже после войны разъехались беженцы из Харькова. Они тоже жили в этом доме. Среди них было много артистов Харьковского драмтеатра.

Взрослых вокруг почти не видно. Мужчины на войне, а те, что вернулись, хоть и покалеченные, работают вместе с женщинами на производстве. Рабочих рук не хватает. Работают все – и безногие, и безрукие, слепые и глухие, старики и ребята постарше.

Вести с фронта

 У всех есть кто-то  на фронте. Тетя Тоня, из эвакуированных, что живет на первом этаже, вместе с глухонемым племянником, еще накануне ходила веселая по двору, размахивала письмом и с радостью сообщала: «Воюет. Привет всем передает…». А на следующий день получила похоронку и с криком рвала на себе волосы. Глухонемой племянник, обхватив ее руками, пытался утащить в квартиру, о чем-то мычал ей в ухо, но она вырывалась и продолжала кричать. Несколько женщин сначала молча наблюдали эту картину, затем обступили ее со всех сторон и завели в подъезд.

Похоронки приходили жильцам еще несколько раз, но обходилось без крика. Погиб отец у Брянских, остались сиротами пятеро его детей. Погибли отцы у Толи Куклина и Володи Инкеева. Вернулся домой без ноги отец у Шурки и Зойки Галяутдиновых. Они радовались его прибытию, рассказывали, как отец учится ходить.

От Ильи, младшего брата мамы, не было вестей с осени 41-го. Осталось лишь одно письмо, сброшенное в почтовый ящик на станции в Москве. Фронтовая судьба младшего брата отца была уже известна – погиб в 1944 году при освобождении Белоруссии.

Зимой дом кое-как отапливается. Чтобы не околеть от холода, в квартирах топят печи. Но дров всегда не хватает. На счету каждая щепка.

В год Победы сразу десять ребятишек из ограды пошли в школу в первый класс, проучились все десять лет вместе и в 2015 году вместе с 70 летним юбилеем Победы отметили еще один юбилей – 60-летие окончания школы.

В годы войны, все понимали, что суровые условия заставляют ребятишек искать пути для выживания. Поэтому во время занятий, немало школьников можно было встретить на рынке, который располагался наискосок от школы.

Сахарин и жмых

 Одно время на уроках начали выдавать по небольшому ломтику хлеба с кусочком селедки и наливали в кружки  кипяток, иногда подслащенный сахарином и закрашенный отваром брусничного или смородинового листа.

Кончилась голодуха, а с нею ушли в прошлое различные суррогаты, которыми заменяли в то время продукты питания. Например, жмых. Для всех мальчишек и, наверное, девчонок, которые учились тогда отдельно от мальчишек, жмых являлся первейшим лакомством и казался сладостью, такой же, как витаминки-горошины, которые иногда выдавали на уроках для подкрепления здоровья, по две-три в протянутые ладошки… Немало среди нас в то время было доходяг. 

В квартирах, где проживает по нескольку семей, в одной из комнат висит на стене тарелка-репродуктор из толстой светозащитной бумаги. Такой же бумагой завешивают окна при объявлении тревоги. Репродуктор постоянно включен, но иногда за целый день не издает ни одного членораздельного звука, порой только хрип или скрежет. Лишь за несколько минут до передачи метроном начинает вести отсчет секундам. Приходят соседи, в основном эвакуированные, рассаживаются поближе к репродуктору и внимательно слушают.

Левитан зачитывает сводки «от Советского Информбюро». Иногда по радио читают письма солдат с фронта, и все стараются не пропустить ни слова. А вдруг назовут кого-нибудь из знакомых?..

Никого не ждали с таким нетерпением, как почтальона. Ждали и боялись его прихода. Ведь неизвестно, какую весть он принесет, хорошую или плохую.

На рынке, в сквере у Гостиных рядов, на площадях, висят на столбах репродукторы. Сводки зачитывают по нескольку раз в день. Мгновений достаточно, чтобы вокруг собралась толпа.

День Победы

 Москва, 9 мая 1945 года, 10 часов вечера. Столица салютует тридцатью четырьмя артиллерийскими  залпами из тысячи орудий. На Красной площади  десятки тысяч москвичей. Всеобщее ликование.

У нас в это время три часа ночи. Люди погружены в сон. Внезапно включилось радио, которое обычно после полуночи прекращало вещание до шести утра, и Левитан торжественно провозгласил: «Великая Отечественная война, которую вел советский народ против фашистских захватчиков, победоносно завершена!..»

После этого ярко осветились окна соседнего здания милиции. У нас в комнате стало светло, как днем. И тут же на улице раздались выстрелы, сначала одиночные, а потом вокруг загрохотало с такой силой, словно за окнами началась крупная наступательная операция.

В дверь квартиры стали стучать соседи. Они заходили и громко кричали: «Вы слышали?.. Вы слышали?..» Люди выскакивали во двор, где вскоре собралась большая толпа. Все говорили, перебивая друг друга, смеялись, обнимали друг друга и плакали – одни от счастья, другие, навзрыд, от того невосполнимого горя, которое принесла война. Некоторые пытались плясать.

Многие искренне верили, что уже завтра наступит совершенно другая жизнь – без голода и холода, без трагедий и слез. Чувство восторга переполняло души.

Народ толкался во дворе до самого рассвета. Торжества продолжались и днем. По брусчатке центральных улиц ездил, чадя дымом, броневичок со знаменем, укрепленным на башне. Откуда он взялся? Раньше его в городе не было видно. За ним следовали толпы ликующих людей. Все размахивали руками и восторженно кричали.

Каким теплым и даже жарким был тот день. Люди ходили в рубашках. Шифер на крыше дома, куда мы забрались посмотреть на стрельбу в городе, даже ночью грел босые ноги.

Вечером на площади Революции показывали кинофильмы. На стене здания городского совета, находящегося напротив нынешнего Центрального универмага, растянули белое полотно и до глубокой ночи показывали знакомые всем картины «Два бойца», «Парень из нашего города», «Свинарка и пастух», «Веселые ребята» и «Волга-Волга».

Зрители сидели напротив, на бетонных ступеньках длинного деревянного здания, в котором размещались хлебный магазин, сапожная мастерская, художественный салон (громко сказано!) с картинами местных художников. Все с громадным интересом и волнением следили за происходящим на экране. Лет через пять это здание снесли, построили на его месте три современных  кирпичных коробки, включая универмаг, после чего Гостиные ряды обрели форму замкнутого квадрата. 

Мальчишки смотрели фильмы, сидя  на земле, и, несмотря на ночное время, никто не пытался разогнать их по домам. Победа!..

Неоконченная война       

 С каждым годом остается все меньше и меньше тех, кто до сих пор со слезами на глазах вспоминает своих отцов и братьев, рассматривая фотографии, вглядываясь в строки пожелтевших от времени похоронок или извещений о том, что «пропал без вести»… Для них, пока живы, война никогда не закончится. Моего дядю бабушка ждала домой двенадцать лет – с 1941, когда он пропал без вести под Москвой, до самой своей кончины в 1953-м…

Брат мамы служил под Читой, а потом был направлен на фронт, о чем сообщил в своем единственном во время войны письме. После этого пришло лишь извещение о том, что «… в боях под Москвой пропал без вести. В числе убитых и раненых не обнаружен». Это было одно из первых извещений подобного рода. Почему рассылали такие извещения родным, я теперь понимаю так: семьи фронтовиков, а также погибших воинов получали в то время какие-то льготы. Семьи пропавших без вести этих льгот лишались. При этом многие не понимали обстановки и задавались вопросом: «Как можно, находясь среди такой гущи людей, бесследно исчезнуть?» Никто не знал о том, какая там была мясорубка, в ходе которой бесследно исчезали не только отдельные люди, но и целые эшелоны, воинские подразделения – в ходе бомбежек, под гусеницами танков или в результате окружений. Об этом тогда нигде не говорили… 

Костя Брянский

 Однажды в ограде появился Костя Брянский. В 44-м году его, десятилетнего мальчишку, сына погибшего фронтовика, взяли из многодетной семьи воспитанником музыкального взвода воинской части. Потом прошло два года, будто целая вечность – настолько он изменился. Появилась в нем какая-то степенность. Но главное – на его гимнастерке висели две медали – «За победу над Германией» и «За победу над Японией». На ногах красовались кирзовые сапоги, которые были редкостью! Они были специально подобраны по его детской ноге. Таких сапог ни у кого из парней не было. Обычные кожаные, заношенные и залатанные, имелись, а настоящих кирзовых – ни у кого. Сапоги вызвали в ограде не меньший ажиотаж, чем две медали на его гимнастерке.

Конечно, никаких рассказов о подвигах и вкладе в победу мы от Кости никогда не слышали. Однажды он сказал: «Медали всем нашим давали, и мне тоже». «Нашим» – он имел в виду свой музыкальный взвод. Известно, что музыканты на всех торжествах всегда во главе колонны, в центре внимания. Соответственно, и отношение к ним всегда особое.

Медалями Костя привлекал к себе всеобщее внимание. Не часто можно встретить на улице мальчишку в солдатской форме, да еще с наградами.

Все то, что люди видят внове, всегда вызывает любопытство. Это как золотой зуб во рту, когда у всех – свои, а у этого, одного, чужой, искусственный. Тогда в ходу была песенка со словами «парень в кепке и зуб золотой…», от которой веяло блатной романтикой. Этот зуб долгое время не давал мне покоя. Обязательно хотелось тоже хоть как-нибудь выпендриться.

Однажды от серебряного полтинника 1924 года выпуска, который каким-то чудом сохранился в доме, отрубил зубилом небольшой кусочек и долго плющил его на сапожной лапе. В итоге получилась тонкая пластинка, из которой я после долгих трудов сделал себе фиксу – зубную коронку. Долго прилаживал ее на передний зуб, благо – зубы были редкие. Конечно, ничего путного из этого не вышло. В результате потерял сразу два передних резца и целый месяц, а то и два, ходил, зияя дыркой во рту, пока взамен молочных не выросли новые. Но перед тем как потерял зубы, успел похвастать перед друзьями серебряной коронкой. Все с любопытством трогали коронку, лезли пальцами в рот, что, в конечном счете, ускорило потерю зубов.

Такое же любопытство вызывали кирзовые сапоги. Мы постоянно надоедали Косте просьбами постоять в луже, а потом снимали с него обувь и щупали внутри – не протекли ли? Лужи в ограде не было, приходилось ходить к базару. Там на улице Свердлова перед воротами была не просыхающая даже в самую жару лужа. Костя не возражал, а мы были довольны. Однако стоять в луже в форме, да  еще с наградами он стеснялся. Сначала заходил домой и переодевался.

Вокруг всегда было много зевак. Однажды какие-то пацаны выволокли Костю из лужи и сняли с него сапоги. Они не собирались щупать сапоги внутри, просто решили поменять им хозяина. Костя сильно не брыкался. Сапоги снял, а когда те начали шарить по карманам, попросил:

– Ребята, только документы не забирайте…

– Какие еще документы? – недоверчиво спросили пацаны.

– Воинские… А то меня в части накажут. И еще орденские книжки и медали…

У пацанов был шок. Они прочитали документы, примерили каждый на своей груди медали, а потом возвратили все Косте. Еще и куском жмыха одарили.

Слава маленького Кости, этакого Гавроша с парижских баррикад, на некоторое время затмила все остальные события. Затем все вернулось в свое прежнее русло.

Снова в школу

1 сентября, как обычно, мы пошли в школу. Школы делились на мужские и женские. Доступ в каждую из них лицам противоположного пола предельно ограничивался.

Военное дело и физическая подготовка учеников  значились в мужских школах в числе основных предметов. Винтовки трехлинейки Мосина, автоматы ППШ – непременные атрибуты школьных занятий. В мужских школах сдавали нормативы и получали значки ГТО – «Готов к труду и обороне», а в женских школах ГСО – «Готов к санитарной обороне». Значки носили на одежде и очень ими гордились.

Все, что связано с войной, – воздушные тревоги, сводки Совинформбюро, ощущение голода, бряцанье оружием всех видов и калибров, которого у населения после войны скопилось в изобилии, – еще долго держали всех в состоянии постоянной  напряженности, затем начали уходить  в прошлое, уступив место другим проблемам.

 

Герман Языков

Смотрите также:

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.